Чистый лист

Жёсткий диск здесь ни при чём. Ещё до того как он грохнулся, ему всё надоело. Ему — это Севке. Имя такое — Всеволод, всем владеющий, да и жёсткому диску всё надоело. Им обоим надоело всем владеть. Такое бывает, когда люди и техника заболевают одновременно, и симптомы схожие: работать не хочется, двигаться лень, аппетит пропадает, и никакие тебе апельсины, а свежий воздух только раздражает.

Приговор был окончательным: реанимировать невозможно — это про диск. А там вся Севкина жизнь, да это любому понятно.

Севка, конечно, не умер, хотя мог и умереть, потому что хотел умереть, но застрял где-то на полужизни, в вязкой, клейкой прострации. И вот уже три месяца как в ней пребывал.

Иногда он выбирался, то есть медленно выползал, с трудом освобождая конечности, и вставал под душ. А потом шёл на кухню, чтобы услышать «И долго это будет продолжаться?» от жены, которой он привык любоваться за двадцать лет, ведь самая лучшая, кажется, то есть он не проверял.

На кухне за столом сидел его огромный сын-студент и хлебал хлопья с молоком. Сын молчал, но Севке казалось, что он заодно с матерью. И его равномерно-ритмичные прихлёбывания Севка понимал так: «Неудачник ты, папа. И с этим смирился. А я другой! Другой! Другой! И есть другие отцы, которые могут. Могут! Могут!»

Севка тоже когда-то мог, то есть он всю жизнь мог, особенно когда появились компьютеры и он начал верстать. Газеты, журналы, а потом арт-директором, потом своя фирма. Сколько бы всё это продолжалось, чёрт его знает. До лета, до осени, до Нового года? До следующего Нового года, до следующего после следующего?

Но тут случилось «не могу», а в общем-то ничего не случилось, и обыкновенный день наступил. И Севка был обыкновенный, только остался дома и не поехал в офис. А потом ещё раз не поехал, и ещё раз и так далее. И компаньон сказал ему: «Ты что, старик?» А Севка ответил ему: «Я не могу». И поехал смотреть гору Белуху и Телецкое озеро.

И тогда Жанке приснился сон. Жанка — это крёстная Севкиного сына. И только во сне она вспоминала, что она крёстная, когда ей снился Ванька. Ванька — это Севкин сын. И Жанка тогда умудрилась прийти в храм в кожаных штанах и косухе, точнее, она приехала туда на мотоцикле.

Храм этот находился за городом, и крестили в тот день одного ребёночка — Ваньку. И батюшка строго осмотрел всех, спросил крёстных и Жанке сказал, что в таком виде крёстной матерью стать не получится. И на Жанкино «а давайте попробуем» спросил у неё «Символ веры». И когда Жанка оттарабанила, он сказал, что надо просто переодеться.

— Зато я в платочке, — имея в виду бандану, торговалась Жанка, облачаясь в Машкину юбку.

Машка — это Севкина жена, и размер у них с Жанкой одинаковый, тем более Машка была в плаще и юбка ей вроде и ни к чему.

Потом батюшка попросил назвать имена главных действующих лиц. И сказал, что Жанкиного имени в святцах нет, и он не может крестить ребёнка, когда у крёстной матери такое имя, и что, возможно, её крестили другим именем, и она должна его вспомнить.

Все стали вспоминать Жанкино имя, данное при крещении. Первой вспомнила женщина, продававшая при входе в храм свечки, а теперь стоявшая вместе со всеми.

—    Скажи — Иоанна, — прошептала женщина.

И все подхватили:

—    Иоанна! Иоанна! Иоанна!

И тогда батюшка сказал:

—    Хорошо.

И этот эпизод не имеет никакого отношения к делу. Да, собственно, и дела никакого нет. Просто Жанка надела Машкину юбку, потом узнали Жанкино имя, да и покрестили Ваньку. А Ванька, чуть что, стал сниться Жанке: маленький, так регулярно, когда болел, потом — когда с велика свалился, и нога, и пришлось операцию делать, потом на даче пьяная компания…

Жанка звонила Машке после снов и спрашивала, как дела. А та ей отвечала: «Ну ты, мать, как чувствуешь».

Но Жанка ничего вроде и не чувствовала и ничего не делала, что делают крёстные, да и толком не знала, что они должны делать. Крёстная её мамы, например, ничего не делала, но говорила, что её должны уважать как крёстную. И сказать: «Вань, я крёстная твоя, давай уважай меня», — ей было ни к чему.

И теперь Жанке приснился сон. Звонит ей, значит, Ванька и говорит:
—    Я, Жанна, сейчас в Киеве, всё потерял: паспорт, деньги. И не знаю, что мне делать.
—    А мама с папой знают? Ты им звонил? — спрашивает Жанка.
—    Мама в Тарусе, к Цветаевским чтениям готовится.
—    А папа? — спрашивает Жанка.
—    А папа вообще с ума сошёл.

И Жанка понимает во сне, что она сейчас ближе всех к Ваньке, хотя и в Москве, а он в Киеве. Ведь Машка в Тарусе, а Севка — вообще неизвестно где. И чувствует Жанка, что одна она у Ваньки осталась, хотя все живы, и есть тётки родные, и бабушки-дедушки ещё вполне действующие.

Вначале этот рассказ предполагался про Севку, поэтому Жанка, следуя авторской установке, просыпается и звонит Севке. Севка вчера вернулся с Алтая, весь расстроенный из-за Белухи, которая в тумане была и не показалась. И озеро совсем обыкновенное, и ничего особенного.

Они встречаются с Жанкой в парке. Севка шагает огромными шагами, и громко говорит, и руками размахивает. И Жанка вспоминает Владимира Маяковского, а потом Фёдора Шаляпина, еле-еле поспевает за Севкой и на ходу теряет смысл его слов.
—    Давай посидим, — кивает Жанка в сторону скамейки, и они садятся.
—    Хочу начать с чистого листа! — орёт Севка.
—    Так начни, — безучастно говорит Жанка.
—    Так нет у меня чистого листа! Всё исписано! — разрывается Севка.
—    Да на! Возьми! — психует Жанка. — Чистый лист ему понадобился!

Она достаёт из сумки новенький блокнот, пихает Севке и уходит. На обложке блокнота — «Чесменский бой» Айвазовского. «А не махнуть ли в Крым?» — думает Севка…

Кстати, Машка тогда действительно была в Тарусе. А у Ваньки в кафе была недостача. Он подрабатывал в кафе, и надо было срочно возместить недостачу, и Жанка дала ему денег. А кафе находилось на «Киевской».
Севка со временем перебрался в Феодосию. А Машка стала жить в Тарусе не только летом, но и зимой.

А Ванька каждое воскресенье приезжает к Жанке на обед и больше никогда ей не снится.

Это интересно...

Оставить комментарий

avatar