— Пообедал, как всегда, в «Метрополе», потом в бар зашёл, махнул пару коктейлей, хорошенькой барменше засадил…

Венька движется мне навстречу по тротуару в старомодном льняном костюмчике: в таких на юге любят щеголять отставные адмиралы.

Он нисколько не изменился с курсантских времён, не поправился, не постарел, ни единого седого волоса, ни морщин, всё та же оттопыренная нижняя губа капризного профессорского сынка. И лишь когда приблизишься вплотную, становится ясно: в лоснящейся, гладенькой Венькиной физиономии повинен алкоголь.

Венька искренне обнимает меня и целует в щёку, вручает чёрную, испещрённую золотыми буквами визитку, скороговоркой успевает сообщить о своих успехах на хирургическом поприще, о кредите в десять миллионов (!) долларов, который Венька «пробил на президентском уровне».

Кредит предназначен для модернизации хирургического отделения заурядной поликлиники, в которой Венька будет делать та-акие ультрапрогрессивные операции, что наш знаменитый однокашник — профессор и академик — просто «сдохнет от зависти».

— Обращайся, Вовик! — покровительственно говорит мне Венька. — Обращайся, и я тебе помогу! Я! Тебе! Помогу!..

Венька уходит, шлёпая стоптанными сандаликами по мокрому питерскому асфальту. Глядя вслед «великому» Веньке, замечаю, что он без носков, и пятки от «натоптышей» потрескались, и брючки несвежие, мятые, и в авоське у «миллионера» лежат вперемешку кабачки, бутылка кефира и нарезной батон…

Рассматриваю дорогую визитку, где значится, что Венька является действительным членом десятка непонятных академий, о которых я и слыхом не слыхал. Снова гляжу однокашнику вслед… Эх, Венька, Венька…
начиналось-то всё так: в прогретую августовским солнцем курсантскую нашу палатку вошёл пухленький мальчик с оттопыренной нижней губой, вытряхнул на постель из полиэтиленового пакета плитки шоколада, конфеты, печенье, яблоки, ещё какую-то снедь и великодушно заявил:
—    Жрите!

Было бы впору по меньшей мере обидеться, но после строевых занятий, трёхкилометрового кросса и скудного обеда в столовой учебного центра нам тупо хотелось не есть, а именно жрать.
—  Между прочим, — говорил Венька, наблюдая за тем, как мы поглощаем его угощение, — между прочим, парни, мой дед — лучший хирург Ленинграда!

Ответом было дружное чавканье.
—  Между прочим, — продолжал Венька, — мой отец — второй по величине хирург Ленинграда! А я буду третьим! Я уже в десятом классе оперировал!

Ну да… Куда уж нам, худым, голодным, стриженным под машинку ничтожествам, проходящим перед присягой КМБ (курс молодого бойца), — куда нам до таких счастливчиков, как Венька!

Нам в лучшем случае лет через пять позволят «крючки подержать» в клинике, где красуется прижизненный портрет легендарного орденоносного генерала, для которого Венька любимый внучок. Внучок-то после распределения останется оперировать в Академии, а мы поедем на флота, на атомные и дизельные подлодки, в богом забытые гарнизоны…

Всё это, между прочим, сам Венька нам и разъяснил — в той же палатке, под шорох ночного ленинградского дождя. И нам стало ясно: Венька будет генералом, как его дед и отец, а мы, как бы ни учились, как бы ни служили, — всё одно «встретимся старыми майорами на кладбище».

С учёбой у Веньки не заладилось со старта, но он великодушно разъяснял нам, сирым и убогим, что не желает распылять своё божественное предназначение на всякие там физики-химии, анатомии-гистологии, мёртвую латынь и тому подобное.

Уже сейчас в дедовской и отцовской операционной Веньке якобы тайком позволено удалять аппендиксы, «штопать всякие-разные язвы», а к шестому курсу Венька будет пересаживать почки, а вместе с дипломом врача защитит сразу докторскую диссертацию — чего там на кандидатскую распыляться.

А потом Веньке построят собственную клинику (чтобы заслуженных профессоров не обижать), и займётся там Венька проблемой пересадки сердец, заткнёт в этом деле за пояс знаменитого южноафриканского хирурга Кристиана Барнарда!

А медсестёр в эту суперклинику Венька наберёт самых молодых и красивых, чтобы было с кем спать после утомительных сложнейших операций. А тут к нему с какой-то химией лезут, с какой-то анатомией!..

А что касается нас, так Венька великодушно заявил, что самых талантливых он в своё время к себе в клинику возьмёт, потому что очень важно окружить себя преданными, «своими в доску» людьми. Но всех, понятное дело, Венька взять не сможет, даже суперклиника — она ведь не резиновая, так что старайтесь, парни…

И ведь были среди нас люди, которые Веньке верили, но таких по мере взросления становилось всё меньше и уже к третьему курсу совсем не осталось.

Но пока первокурсник Венька был воистину велик. Как и всякого ленинградца, к тому же профессорского отпрыска в третьем поколении, Веньку еженедельно отпускали в увольнение с ночёвкой. Увольнялся счастливый Венька из расположения курса в субботу после занятий, а возвращался в воскресенье к вечерней поверке, щедро вытряхивая на койку деликатесы.
—    Жрите, парни!

—    Расскажи, Венька! — просили мы, чавкая сервелатом, ветчиной, сыром, шоколадом и фруктами. — Расскажи, как отдыхал, чего делал?

— Для начала соперировал пару язв, — небрежно цедил Веня. — Потом пообедал в «Метрополе» а на ночь махнул в Комарово. У моего друга день рождения был: тысяча бутылок шампанского, «Поющие гитары» играли, девочки из балетного училища… Я шампанского выпил, взял одну балерину, отвёл в спальню… Потом другую отвёл… Потом надоело… Взял три бутылки шампанского, пошёл и лёг в ванну. Лежу, весь в пене, пью, кайфую!.. Тут открывается дверь и входит на цыпочках (Венька назвал фамилию известной в ту пору ленинградской примы).

Я ей говорю: «Чего пришла? Вали обратно!» А она в ответ заискивающе: «Венечка, Венечка, я не сношаться, я просто так… Я посижу…» А нафига она мне нужна? Нашарил я возле ванны ботинок и запустил ей в лоб: «Пшла вон отсюда!»

Слушаем мы Веньку — голодные, худые, лысые, чавкающие дарёной колбасой, нервные от мужского токсикоза. Слушаем и думаем: «Живут ведь люди!.. Нам бы так, да, видать, не судьба!»

Если Веньке верить, то общается он исключительно с балеринами и фигуристками — высокими, длинноногими, — и исключительно в положении «стоя». Красота какая! Балерина поднимает ножку, закладывает её за ухо, как на тренировке у станка, и великий Венька тут как тут.

— Погоди, Венька! — говорят однокурсники. — Ты ведь росточком маловат, как же ты туда стоя попадаешь?

— Если дома, то я папины книги подкладываю, — отвечает Венька. — А если не дома, так что придётся…

К третьему кур су мы поджидали нашего Веню из увольнения уже как клоуна.

— Ну, — говорили, — давай сюда, Венька, свою колбасу! Та-ак!.. А теперь рассказывай, кого ты в очередной раз и как!

—  Ну, оперировать я не стал, так и сказал профессору: надоело, сколько можно аппендиксы да язвы резать? — начинал Венька и, не замечая насмешливых наших рож, продолжал: — Пообедал, как всегда, в «Метрополе», потом в «Сайгон» зашёл, махнул пару коктейлей, хорошенькой барменше засадил… И поехал в «Таллинские бани» — мы их на ночь сняли по случаю дня рождения фигуристки Н. (Венька назвал фамилию будущей прославленной чемпионки).

—  Да неужели? — нарочито изумлялись мы. — Может быть, скажешь, что ты и её?..

—  А что? — распаляется Венька. — А что, фигуристка не баба? Выпил бутылку кубинского рома и вставил ей в бассейне!

—  А как же фигурист К.? — спрашиваем мы. — Он ведь партнёр этой Н. и, говорят, жених. Или его на дне рождения не было?

—  Да был… — морщится Венька. — Приходил этот К., скрёбся в дверь, гундосил: «Ну, Веня, ну будь человеком, ну отдай мою женщину!..» Хотел этому К. в лоб дать, да сжалился, сказал: «Не горюй, чемпион, утром я тебе её верну!»

Тут мы уже давились от смеха сервелатом и ветчиной, а Венька даже не понял и продолжает заливать…

К тому времени было ясно, что на Веньке отцовская и дедов­ская природа не просто отдохну­ла, а сплясала лезгинку, гопак, ламбаду и все танцы народов мира.

Знали мы и то, что дед — су­ровый генерал, прошедший три войны, — в сердцах поколачивает Веньку тростью за прогулы и двойки. А вот отец Веньку жале­ет, звонит на кафедру, выпраши­вает для отпрыска «ну хотя бы троечку». Именитые профессора вздыхают и из жалости ставят.

Из жалости к отцу Веньку и выпустили из Академии.

А дед-генерал не дожил до выпуска и, умирая, посетовал, что внук — единственная пробле­ма, которую он за долгую жизнь не смог решить.

Распределили нера­дивого лейтенанта всё же поближе к дому, на Балтийский флот, через пару лет назначили на должность хирурга гарнизонной по­ликлиники, а на большее отцовского могущества не хватило, к тому же по­ставили коллеги Веньки­ному отцу неутешительный диагноз.

Вскоре Веньку уволили с флота за пьянки и вопиющую профессиональную некомпе­тентность. Всё, что смог сделать умирающий профессор, — пристроил сына хирургом в одну из районных поликлиник.

Причастность к династии Венька поддерживал своеобраз­но — обзавёлся серией красивых визиток, представляющих его как великого непризнанного учё­ного, члена сомнительных ака­демий и лауреата непонятных премий.

К сорока годам Венька уже перенёс первый инфаркт, ушла от Веньки жена, надежды кото­рой он не оправдал, и на работе Веньке регулярно влетало от на­чальства. Трагикомические ле­генды о Великом Веньке продол­жали достигать наших ушей.

Получив очередную выво­лочку от начмеда, Венька пьёт чай в компании двух медсестёр. Медсёстры, понятное дело, Веньку жалеют.

— Ничего, — успокаивает коллег Венька. — Ему (начмеду) уже немного осталось. Я уже пи­столет купил на Апрашке, и надёжный киллер из Ростова вы­ехал. Стреляет без промаха, по-македонски!.. Читайте газеты! На днях начмеда завалят…

С чувством юмора у сред­него медперсонала всегда было неважно. Медсёстры бледнеют. Одна из них встаёт и под предло­гом «в туалет» убегает из кабине­та. Спустя пять минут по местной связи раздаётся звонок.

— Вениамин Романович, зайдите ко мне, — зловещим го­лосом приглашает начмед.

В кабинет Венька возвра­щается спустя сорок минут, баг­ровый от перенесённого униже­ния, — вставил ему начмед по полной и за пистолет, и за рос­товского киллера… И хорошо, что начмед муж­чина, простил Венькины фантазии, иначе написал бы докладную в компетентные органы… Эх, Венка, Венька…

На нашу последнюю юби­лейную курсовую встре­чу Венька пришёл в скромном, но чистень­ком костюме. На банкете пил мало, от предложенного слова отказался.

А следующее утро мы тра­диционно провели на берегу за­лива, без галстуков. В ветров­ках, а то и вовсе в гостиничных пледах, жарили сосиски на ре­шётках барбекю, пили пиво, братались, обменивались адресами и телефонами, приглаша­ли друг друга в Питер, Москву, Калининград, на Камчатку и во Владивосток.

Венька стоял в сторонке, ку­таясь в плед, глядел на штормо­вые барашки волн, пива не пил, и глаза его слезились не то от ветра, не то от сентименталь­ного умиления. В этот миг к нему и подошли сразу трое однокашников, занимающих вы­сокие посты в медицине.

— Венька! — сказали рас­троганные однокашники. — Венька, мы помним твоего от­ца — нашего профессора. Мы благодарны ему за знания и опыт, которые он нам передал, хотим сказать тебе спасибо за отца, выразить соболезнова­ние… Венька, обращайся, если что, мы всегда тебе поможем!

— Спасибо, парни! — отвечал плачущий Венька. — Спасибо! Да, папа очень тяжело умирал, но я дал клятву рассчитаться с убий­цами. И я рассчитался!

— С какими убийцами?! — ис­кренне изумились профессора-однокашники.

— С врачами-убийцами, парни… С теми, кто замучил мо­его папу… Я не пожалел денег… Их вывезли за город, вырыли яму, связали руки колючей про­волокой, полили бензином… Они кричали: «Венька, Венька, поща­ди нас!» Но я был неумолим. Я стоял на краю ямы и курил… А потом бросил в негодяев бычок, и они сгорели…

Надо было видеть лица зна­менитых однокашников… С рас­пахнутыми от изумления ртами профессора переглянулись, а потом боком, боком — и подаль­ше от Веньки…

Спустя год мне позвонил приятель — традицион­ный координатор наших курсовых посиделок.

— Слушай, Вовка, что-то Венькин телефон не отвечает. Ты когда с ним в последний раз об­щался? Или звонил?

Я ответил, что не общался с Венькой с тех самых пор, как он растроганно плакал на берегу залива.

Настойчивый однокурсник провёл расследование, и спустя неделю мы собрались по печаль­ному поводу: повторный ин­фаркт оказался для Веньки роко­вым. Похоронили Веньку даль­ние родственники и однокурсни­ков не оповестили.

И сидели мы в кафешке сначала слегка ошарашенные, помянули непутёвого Веньку ра­за три подряд, помянули его от­ца-профессора и дедушку — про­фессора и генерала…

И за альма-матер подняли бокалы… И за всех погибших и умерших однокашников…

А потом стали вспоминать: и как кормил нас Венька делика­тесами советской поры, и как любил он актрис, и фигуристок, и балерин. И как играли у Веньки на кухне «Поющие гитары»…

Кто-то вспомнил, как на пя­том курсе, воспользовавшись отъездом родителей, Венька ве­ликодушно пригласил его в гости «попетрушить балерин». В ши­карной профессорской квартире на Фонтанке выпили водки, заку­сили шпротами прямо из банки, потом Венька долго куда-то зво­нил и, наконец, расстроенно объявил: «Балерины не придут».

Зов плоти укротить не уда­лось, и пришлось довольство­ваться снятыми на набережной поддатыми пэтэушницами. У «Венькиной» барышни некстати оказались критические дни…

Стирать бельё, даже в ма­шинке, Венька не умел. Пришлось поутру топить в Фонтанке испач­канные родительские простыни. Как потом оказалось, это был на­туральный китайский шёлк с вы­шитыми дарственными фамильными вензелями, и когда родите­ли об этом узнали, Венька долго ходил грустным…

Вспомнили и о том, как лей­тенантами сидели в ресторане. Объявили белый танец, двух пар­ней тут же пригласили девчонки, а Веньку — нет.

Пока однокашники танцева­ли, Венька решил удивить сидев­шую за соседним столиком краса­вицу: свернул в трубочку сторуб­лёвую купюру, набил табаком и за­курил. Купюра оказалась единст­венной, и, чтобы рассчитаться за столик, пришлось оставить Вень­ку в заложниках, пока друзья мо­тались на такси за деньгами.

Кто-то сказал, что Венька хоть и балбесом был, но никого никогда не подставил, не зало­жил, не крысятничал… Жил в своём выдуманном смешном мире с манекенщицами, балери­нами и музыкантами, носил вы­думанные титулы и звания… И каким бы он, Венька, ни был, он остался частью нашей юности, частью каждого из нас.

Встал долговязый Толян, про­фессор гастроэнтерологии, и при­знался, что Венькин рассказ о ба­лерине «с поднятой ножкой» довёл его когда-то до тихого помеша­тельства: лет двадцать Толян меч­тал о близости с балериной, едва не стал маньяком от навязчивой идеи, а воплотить мечту смог, когда появилось в Питере заведение, где несостоявшиеся спортсменки и примы воплощают в жизнь детские мужские фантазии.

— И я там был, — вздохнул профессор-патологоанатом Дим­ка. — И тоже из-за Веньки…

— И я, — признался профес­сор-уролог Мишка.

— И я.

— И я…

И грянул хохот.

— Стоп! — воскликнул Толян. — Стоп, парни! Сдаётся мне, что… А ну, поднимите руки, кто Веньки­ной фантазией не переболел?

И снова грянул хохот, пото­му что было в зале человек двад­цать, а руки не поднял никто…

— А ведь голову даю на отсе­чение, что сам Венька никогда к балериновым прелестям не при­падал, — подытожил Толян.

И стало нам грустно. Так грустно, что никто не смог тол­ком сформулировать прощаль­ный тост.

И молчали взрослые состояв­шиеся мужики в полутёмном бан­кетном зале, и пя­лились в напол­ненные рюмки, пока не прозвучал в тишине чей-то вздох:

— Эх, Вень­ка, Венька…

Это интересно...

Оставить комментарий

avatar